![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
nicoljausС большим удовольствим прочитал «Записки полковника Наркиза Антоновича Обнинскаго о Крымскомъ походѣ 1855—1856 годовъ». Наркиз Антонович был основателем обнинской ветви Обни́нских, это он то ли купил, то ли получил в качестве приданного именьице Белкино; живописные руины главного здания усадьбы до сих пор еще стоят на окраине Обнинска.
Будучи уже 60-летним полковником в отставке, он возглавилмобиков ополченцев Боровского и Малоярославецкого уездов и запечатлел для потомков весь их крымский анабасис. Читается словно злободневный памфлет иноагента:
"Россіи приходился матъ. Манифестомъ Николая І-го сдѣлано воззваніе къ дворянству идти въ ополченіе; назначено было взять 21 человѣкъ съ тысячи. Дворяне поступали на службу по балотировкѣ при губернскихъ съѣздахъ. Ополченіе «перваго призыва» раздѣлялось на дружины по 1000 человѣкъ въ каждой.
[…]
Составъ ратниковъ ополченія образовался изъ мѣщанъ и крестьянъ, казенныхъ и помѣщичьихъ. Ни нравственные, ни тѣлесные недостатки не составляли препятствія къ пріему. Была бы голова, руки и ноги, хотя бы поломанные, ничего—«годенъ». Поэтому въ дружину мою были приняты 2 дурака и 52 человѣка съ грыжами. Купечество болѣе всѣхъ способствовало украшенію дружины: привозили мѣщанъ съ выбритыми на половину головой, усами и бородою, т. е. прямо изъ острога. Зато кто изъ этихъ молодцовъ остался въ живыхъ, тотъ по роспускѣ дружины на другой же день попалъ въ тюрьму. Когда по возвращеніи на родину дружина провожала въ Пафнутьевъ монастырь, согласно завѣщанію жертвователя, дружинную икону, то въ толпѣ народа одна женщина, утирая слезы, говорила: «есть же счастіе другимъ, что ихъ мужья умерли въ Крыму; а мое сокровище живъ — нелегкая его принесла!»... Городскія общества очень рады были ополченію: кого нельзя было ни сдать въ рекруты, ни сослать въ Сибирь, того привозили въ ополченіе.
[…]
Лучшаго по виду и расторопнѣйшаго изъ кадровыхъ назначилъ я фельдфебелемъ 1-ой роты. Наканунѣ выступленія дружины, командиръ той роты капитанъ Рустицкій хлопоталъ при отправленіи обоза; сухарная фура не была еще уложена. Онъ посылалъ нѣсколько разъ къ фельдфебелю, чтобы несли сухари: наконецъ, побѣжалъ самъ въ пекарню и нашелъ, что сухари въ печкѣ сгорѣли, а фельдфебель лежитъ пьяный безъ чувствъ на полу подъ лавкою и два ратника подлѣ него. Добрый капитанъ, говоря мнѣ это, заплакалъ.
[…]
При дружинѣ не было ни врача, ни медикаментовъ, хотя то и другое было по штату положено. Ратники падали на дорогѣ и умирали на привалахъ. Добрые офицеры занимались ихъ лѣченіемъ. Одному заболѣвшему холерой ратнику ночью влили въ ротъ одеколону, и ратникъ выздоровѣлъ. Со вступленіемъ въ Малороссію дѣла приняли лучшій оборотъ: оказалось, что Хохолъ болѣе сочувствовалъ ополченію; ратниковъ кормили лучше; всѣ сословія старались оказывать радушіе и гостепріимство проходящимъ дружинамъ. […] Говорить ли объ винной порціи?—нѣтъ: порція эта—было море, по которому шли ратники по горло отъ границъ Харьковской губерніи до Днѣпра. Въ этомъ только случаѣ наставники наши—капралы служили примѣромъ; они первыми напивались пьяны и тогда только отставали отъ угощенія, когда ихъ за ноги отволакивали въ солому. Удивительно, что здоровье какъ ратниковъ, такъ и учителей ихъ нисколько отъ пьянства не страдало; одного только кадроваго фельдфебеля 1-й роты приходилось часто отливать водою и нѣсколько разъ походомъ бросать кровь отъ опьяненія. Этотъ знаменитый мужъ возвратился здравъ и невредимъ въ Калугу, чтобы разсказывать въ казармахъ о баснословномъ истребленіи вина въ ополченіи.
[…]
Выбить нѣсколько зубовъ эфесомъ сабли, чтобы солдатъ глядѣлъ на начальника веселѣе и держалъ голову выше, или сверлить саблей спину, чтобы солдатъ подавался грудью впередъ — это значило знать выправку и умѣть учить солдата. Если солдатъ послѣ такихъ побоевъ зачахнетъ, кровью харкаетъ, то и радуется: «слава Богу, ваше благородіе; осенью въ неспособные назначатъ!» Теперь времена измѣнились. Найдутся, пожалуй, либералы, которые утверждать станутъ, что умѣніе командовать другими заключается не въ зуботычинахъ, а въ способности преподавать свое искусство, на что потребуется отъ начальника умъ; а гдѣ его взять! Да и на что начальнику умъ?
[…]
Іюля 1855 года, въ Воскресенье, дружина моя выстроена была въ карре на площади города Малоярославца, противъ монумента, для освященія знамени, присланнаго изъ Петербурга, наканунѣ выступленія въ походъ. Послѣ церемоніи мы всѣ занялись приготовленіемъ къ походу, а къ вечеру улицы маленькаго городка наполнены были ратниками, гулявшими съ своими семействами, сошедшимися съ разныхъ деревень, чтобы проводить своихъ родимыхъ. Бабы плакали и выли— такъ оно и слѣдуетъ. Ратники бодрились, пѣли пѣсни; а на душѣ жутко было. Я глядѣлъ на нихъ и думалъ: Кому-то Богъ позволитъ гулять по этимъ улицамъ послѣ войны? Вѣроятно, не многимъ. Всѣ эти группы гуляющихъ ходили со штофиками въ рукахъ, бабы носили калачи; все это было пьянѣе вина, но все двигалось и плясало; одни только унтеръ-офицеры, данные намъ изъ гарнизонныхъ батальоновъ по высочайшему повелѣнію, изъ людей лучшей нравственности для обученія ратниковъ порядку службы, лежали подъ заборами, пьяные безъ чувствъ. Но драки и воровства не было примѣра—слава Богу!
[…]
Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ деревни стоитъ богатая усадьба помѣщичья. Спрашиваю у хозяина «кто живетъ?» — «Баронъ Б.» — «Хорошій человѣкъ?» — «Ха—рошъ» (и почесалъ затылокъ). Я думалъ, думалъ и позвалъ своего Петра: «поди ты къ помѣщику, вызови лакея и скажи — въ деревнѣ ничего купить нельзя, полковникъ, дескать, приказалъ кланяться и проситъ кусокъ хлѣба». Вышелъ самъ баринъ и сказалъ моему Петру: «скажи полковнику, что у меня хлѣба нѣтъ». Это происшествіе я не разсказывалъ офицерамъ: мнѣ было совѣстно за себя и стыдно за скота Б. […]
Десятскій мнѣ говоритъ, что есть хорошій постоялый дворъ, и комната чистая, и самоваръ есть—только надобно деньги платить. «Веди, братецъ, скорѣй». Подъѣхали. Собаки залаяли, огоньки забѣгали, и вышелъ со свѣчей молодой Хохолъ въ синемъ казакинѣ. Комнатка славная, образовъ множество и передъ каждымъ теплится лампадка—была Суббота. Подали самоваръ со всѣми принадлежностями, даже ложечка серебряная. Желая имъ сдѣлать доходъ, я спросилъ чаю и сахару, хотя со мною было все. Я былъ счастливъ, какъ младенецъ, наслаждаясь чаемъ; а хозяинъ, стоя у печки, расказывалъ, что онъ недавно былъ въ Севастополѣ и слышалъ, какъ «съ пушекъ стрѣляютъ—страсти Господни, да и только!.. А ужинать изволите?» — «Нѣтъ, но накормите моего ратника». — «Слушаю-съ». На другой день спрашиваю хозяина, что ему слѣдуетъ за чай, сахаръ, квартиру и ужинъ.—«Ничего-съ». Какъ я ни настаивалъ, хозяинъ ничего брать не хотѣлъ. Я ему пожалъ руку. Провожая меня, онъ всунулъ въ тарантасъ огромный пшеничный хлѣбъ. Какая разница между богатымъ помѣщикомъ Б. и Хохломъ, хозяиномъ постоялаго двора; а еще с. с. Б. по Французски говоритъ, а дѣтей и по англійски учитъ; онъ мнѣ сказалъ «хлѣба нѣтъ», а Хохолъ, подавая хлѣбъ, сказалъ «пріймите, ваше благородіе; не обижайте отказомъ насъ бѣдныхъ людей».
[…]
Большой Александровъ. Хохлы, подвѣдомственные управленію государственными имуществами, глупы и скупы. […] Они говорятъ, затѣмъ, что «наши дѣды и прадѣды тутъ по Ингулу живали аще чи не за гетманщину», и даже костюмъ ихъ доказываетъ, что они Запорожцы чистой крови; только подъ вліяніемъ окружныхъ начальниковъ и ихъ помощниковъ Хохлы побѣднѣли и поглупѣли, какъ, впрочемъ, это и слѣдуетъ. […] На томъ берегу, поросшемъ ивнякомъ, чтб здѣсь рѣдкость, голая гора, на ней бѣленькій домикъ, въ немъ живетъ вдова-помѣщица; ни деревца, ни воротъ, ни забора; живетъ себѣ вдова въ чистой степи, на юру, открыто, и не боится она ни волка, ни злаго человѣка; да кажется ихъ здѣсь и нѣтъ. Хохлы слишкомъ лѣнивы, чтобы безпокоить себя промысломъ въ тёмную ночь,—это дѣло Великоросса: тотъ не боится ни вьюги, ни трескучаго мороза, пролежитъ долгую зимнюю ночь въ снѣгу, высмотритъ все, а къ свѣту или уведетъ дрянную лошаденку, или взломаетъ замокъ, обокрадетъ церковь, или пересыплетъ изъ амбара весь хлѣбъ къ себѣ въ сани, а хозяина подопретъ коломъ, чтобы не вышелъ; на то у всякаго хорошаго человѣка есть и «струментъ» желѣзный ломъ, или пила; а у Хохловъ въ цѣлой деревнѣ гвоздя не найдешь, двери на улицу веревочкой завязываются, а воротъ рѣшительно нигдѣ нѣтъ. Живутъ себѣ, да горилку пьютъ, бабы хаты мажутъ, дѣвки подсолнухи грызутъ да пісни спивають, свиньи роютъ не обмолоченные за пять лѣтъ скирды хлѣба, а несчастный быкъ вѣчно въ ярмѣ—всякому свое дѣло! Зато Хохолъ - «человѣкъ разумной», онъ «много свѣту бачивъ»; а спроси его, за 20 верстъ дороги не знаетъ, не знаетъ на какой рѣкѣ живетъ: была бы вода, а какъ она называется, про то «письменные» знаютъ […]. Каменка. Хохлы здѣсь казенные крестьяне, нищіе и разоренные; ихъ жилища доказываютъ то неусыпное попеченіе о благосостояніи крестьянъ, которымъ отличаются вездѣ окружные начальники.
[…]
Проѣзжая долину въ Ортъ-Каролесъ, я видѣлъ, какъ пѣхотные солдаты вынимали надгробную плиту для стола въ свой лагерь; у ограды кладбища въ черной бараньей шапкѣ стоялъ старый Татаринъ, молчалъ и плакалъ. Это меня тронуло, и я было заговорилъ солдатамъ; но куда тутъ! «Здѣсь тесина—цѣлковый, ваше благородіе!».. Фруктовыя деревья всѣ объѣдены сверху до низу; сердце болитъ: чудесная, не обработанная въ продолженіе 80 лѣтъ страна, теперь въ конецъ раззоренная.
[…]
Грязь невылазная. Больныхъ прибавляется; въ одну недѣлю заболѣло 35 человѣкъ и всѣ — поносомъ; гадкая осень и мутная вода въ Бельбекѣ отъ множества лошадей, быковъ и людей, которые цѣлый день бродятъ и проѣзжаютъ по рѣчкѣ, полощатъ въ ней кишки; здѣсь же и бойни для скота, и кухни, и бани, и... еще худшее нѣчто, и все это по обѣимъ берегамъ крошечной рѣчки.
[…]
Ну жизнь заморская!.. Признаюсь, я былъ готовъ на многое, но такого адскаго испытанія не ожидалъ. Проснулся я сегодня весь въ водѣ; льетъ отовсюду, на полу грязь, какъ на улицѣ; все мокро: шинель, платье, постель, бумаги, хлѣбъ и сухари — все кисель. Поздравляю съ праздникомъ! И это жилище штабъ-офицера, пришедшаго защищать права Царя своего и родину. Свиньи, бараны и коровы никого не защищаютъ, но имѣютъ помѣщеніе гораздо суше, чище и просторнѣе нашего. Свинья, когда смокнетъ, то кричитъ, пока хозяинъ не пуститъ ея въ теплую закуту. Мы мокнемъ и не кричимъ, а еще на насъ кричатъ; больные офицеры въ горячкѣ, въ грязи. Мокро сверху, мокро снизу, тѣсно, холодно и угарно. И никто и ухомъ не ведетъ. О «славной кампаніи Крымской» вчера я слышалъ многое отъ одного стараго и умнаго генерала. Сколько погибло скота и лошадей въ двѣ осени — того и умъ человѣческій постичь не можетъ, а денегъ — страшно и подумать; между тѣмъ ужасный недостатокъ въ провіантѣ и въ фуражѣ, всѣ терпятъ лишенія, всѣмъ скверно, кромѣ... генераловъ, получающихъ крупные оклады: эти господа устроились на позиціяхъ лучше, чѣмъ дома, да и ухомъ не ведутъ; играютъ себѣ въ карты, да пьютъ Крымское дешевое вино «числомъ побольше, цѣною подешевле»...
[…]
Одинъ старый бомбардиръ былъ на бастіонѣ съ самаго начала осады, при немъ перебито было десять комплектовъ прислуги и восемь орудій разбито въ дребезги; онъ одинъ оставался точно заколдованный, встрѣчалъ новыхъ товарищей равнодушно, каждому указывалъ его мѣсто и молча становился на свое, съ котораго онъ не отлучался уже одинадцатый мѣсяцъ. На убитыхъ онъ почти не обращалъ вниманія, но подбитое орудіе онъ всегда оплакивалъ; нѣкоторыя пользовались его особеннымъ расположеніемъ. «Вотъ мѣткая-то была матушка! Вотъ вѣрнякъ-то былъ!» Когда подбили у него и девятое орудіе, онъ пришелъ въ отчаяніе, ругалъ Французовъ, грозилъ имъ съ бастіона кулакомъ, потомъ сложа руки, долго глядѣлъ въ раздумьи на лежавшее у ногъ его разбитое орудіе, перекрестился, сталъ на брустверъ, спустился в низъ и прямо пошелъ къ Французамъ... Что передумалъ и перечувствовалъ этотъ ветеранъ, служившій такъ вѣрно и рѣшившійся в нѣсколько минутъ на побѣгъ?.. Это психологическій вопросъ.
[…]
Военными новостями, войною вообще здѣсь меньше занимаются, чѣмъ въ Саратовѣ. При мнѣ одинъ генералъ спрашиваетъ у другаго только что пріѣхавшаго съ сѣверной половины: «Ну, что новенькаго въ Севастополѣ?»—«Да ничего; какія я тамъ сегодня устрицы ѣлъ — это прелесть! Вотъ какія большія». — «Что же это наши стрѣлаютъ и по днямъ, и по ночамъ?» — «А кто ихъ тамъ знаетъ; скажу тебѣ только, что такихъ устрицъ здѣсь никогда не бываетъ»
[…]
Ратники мои утверждаютъ, что миръ уже заключенъ: «Англичанка пріѣхала въ Питеръ просить прощенья у Государя, но ея еще не допускаютъ»
[…]
Сегодня была панихида по покойномъ Государѣ, на горѣ подъ открытымъ небомъ. Служилъ благочинный Полоцкаго полка, старичокъ съ тремя медалями. Любопытны цѣны у насъ на разные продукты: пара гусей 13 р., дикая коза 11 р., пудъ гречневой муки 6 р ; за карты сначала платили 3 р., потомъ 5 р.; теперь весь лагерь играетъ старыми, обтрепанными. Каково отчаянье всего лакейства! Это былъ его доходъ. У одного купца въ Симферополѣ сгнило въ погребѣ 50 тысячъ игоръ картъ: онъ думалъ продать подороже и прижался.
[…]
Вчера въ дружинѣ князя Кочубея хоронили доктора, котораго онъ привезъ изъ Петербурга. Докторъ былъ хорошій и, кромѣ того, славный малый, всѣми любимый товарищъ. Ему было всего 22 года, единственный сынъ у матери, которая не хотѣла его отпускать въ армію; князь выпросилъ его, взялъ къ себѣ на руки и теперь схоронилъ... Бѣдная мать! Другой молодой докторъ, назначенный въ Крымъ, доѣхалъ до Перекопа и тамъ зарѣзался бритвой; въ оставленномъ письмѣ онъ объясняетъ, что на пути къ мѣсту своего назначенія онъ встрѣтилъ столько страданія, что предпочелъ покончить жизнь сразу, нежели пасть неминуемою жертвой болѣзненности въ Крыму.
[…]
Переговоры велись у Каменнаго моста на Черной рѣчкѣ; подъ открытымъ небомъ стоялъ столъ, за которымъ писали дипломаты: болѣе тысячи человѣкъ Французовъ, Англичанъ, Сардинцевъ и Турокъ собралось вокругъ; столько же было и нашихъ. Вѣжливые Французскіе генералы уже дожидались нашихъ на мѣстѣ; сошли съ лошадей, толковали немного (все было подготовлено заранѣе) подписали и, попотчивавъ нашихъ Шампанскимъ (ибо дѣло было на ихъ сторонѣ), раззѣхались при крикахъ «ура» и «ѵіѵаt».
[…]
Удивительная чистота во Французскомъ лагерѣ. Между бараками всюду шоссе; даже къ водопою для лошадей проложено шоссе. Лагерь обсаженъ деревьями, акуратно поливаемыми каждое утро въ 6 часовъ; возлѣ всякой офицерской палатки палисадникъ съ цвѣтами; внутри мягкій диванъ, два кресла, каминъ, желѣзная кровать, два столика и рукомойникъ съ мраморными досками — все это казенное.
[…]
Малый Ярославецъ. Женщины и ребятишки изъ мѣстныхъ мѣщанъ встрѣтили дружину въ д. Нѣмцовой. Вслѣдъ за этимъ авангардомъ показались шляпы и шляпки, а вскорѣ толпа такъ увеличилась, что ни меня, ни уцѣлѣвшихъ остатковъ дружины моей вовсе не было видно. За время похода выбыло изъ строя жертвами тифа, холеры и др. болѣзней 400 ратниковъ и 2 Офицера".
Будучи уже 60-летним полковником в отставке, он возглавил
"Россіи приходился матъ. Манифестомъ Николая І-го сдѣлано воззваніе къ дворянству идти въ ополченіе; назначено было взять 21 человѣкъ съ тысячи. Дворяне поступали на службу по балотировкѣ при губернскихъ съѣздахъ. Ополченіе «перваго призыва» раздѣлялось на дружины по 1000 человѣкъ въ каждой.
[…]
Составъ ратниковъ ополченія образовался изъ мѣщанъ и крестьянъ, казенныхъ и помѣщичьихъ. Ни нравственные, ни тѣлесные недостатки не составляли препятствія къ пріему. Была бы голова, руки и ноги, хотя бы поломанные, ничего—«годенъ». Поэтому въ дружину мою были приняты 2 дурака и 52 человѣка съ грыжами. Купечество болѣе всѣхъ способствовало украшенію дружины: привозили мѣщанъ съ выбритыми на половину головой, усами и бородою, т. е. прямо изъ острога. Зато кто изъ этихъ молодцовъ остался въ живыхъ, тотъ по роспускѣ дружины на другой же день попалъ въ тюрьму. Когда по возвращеніи на родину дружина провожала въ Пафнутьевъ монастырь, согласно завѣщанію жертвователя, дружинную икону, то въ толпѣ народа одна женщина, утирая слезы, говорила: «есть же счастіе другимъ, что ихъ мужья умерли въ Крыму; а мое сокровище живъ — нелегкая его принесла!»... Городскія общества очень рады были ополченію: кого нельзя было ни сдать въ рекруты, ни сослать въ Сибирь, того привозили въ ополченіе.
[…]
[…]
При дружинѣ не было ни врача, ни медикаментовъ, хотя то и другое было по штату положено. Ратники падали на дорогѣ и умирали на привалахъ. Добрые офицеры занимались ихъ лѣченіемъ. Одному заболѣвшему холерой ратнику ночью влили въ ротъ одеколону, и ратникъ выздоровѣлъ. Со вступленіемъ въ Малороссію дѣла приняли лучшій оборотъ: оказалось, что Хохолъ болѣе сочувствовалъ ополченію; ратниковъ кормили лучше; всѣ сословія старались оказывать радушіе и гостепріимство проходящимъ дружинамъ. […] Говорить ли объ винной порціи?—нѣтъ: порція эта—было море, по которому шли ратники по горло отъ границъ Харьковской губерніи до Днѣпра. Въ этомъ только случаѣ наставники наши—капралы служили примѣромъ; они первыми напивались пьяны и тогда только отставали отъ угощенія, когда ихъ за ноги отволакивали въ солому. Удивительно, что здоровье какъ ратниковъ, такъ и учителей ихъ нисколько отъ пьянства не страдало; одного только кадроваго фельдфебеля 1-й роты приходилось часто отливать водою и нѣсколько разъ походомъ бросать кровь отъ опьяненія. Этотъ знаменитый мужъ возвратился здравъ и невредимъ въ Калугу, чтобы разсказывать въ казармахъ о баснословномъ истребленіи вина въ ополченіи.
[…]
Выбить нѣсколько зубовъ эфесомъ сабли, чтобы солдатъ глядѣлъ на начальника веселѣе и держалъ голову выше, или сверлить саблей спину, чтобы солдатъ подавался грудью впередъ — это значило знать выправку и умѣть учить солдата. Если солдатъ послѣ такихъ побоевъ зачахнетъ, кровью харкаетъ, то и радуется: «слава Богу, ваше благородіе; осенью въ неспособные назначатъ!» Теперь времена измѣнились. Найдутся, пожалуй, либералы, которые утверждать станутъ, что умѣніе командовать другими заключается не въ зуботычинахъ, а въ способности преподавать свое искусство, на что потребуется отъ начальника умъ; а гдѣ его взять! Да и на что начальнику умъ?
[…]
Іюля 1855 года, въ Воскресенье, дружина моя выстроена была въ карре на площади города Малоярославца, противъ монумента, для освященія знамени, присланнаго изъ Петербурга, наканунѣ выступленія въ походъ. Послѣ церемоніи мы всѣ занялись приготовленіемъ къ походу, а къ вечеру улицы маленькаго городка наполнены были ратниками, гулявшими съ своими семействами, сошедшимися съ разныхъ деревень, чтобы проводить своихъ родимыхъ. Бабы плакали и выли— такъ оно и слѣдуетъ. Ратники бодрились, пѣли пѣсни; а на душѣ жутко было. Я глядѣлъ на нихъ и думалъ: Кому-то Богъ позволитъ гулять по этимъ улицамъ послѣ войны? Вѣроятно, не многимъ. Всѣ эти группы гуляющихъ ходили со штофиками въ рукахъ, бабы носили калачи; все это было пьянѣе вина, но все двигалось и плясало; одни только унтеръ-офицеры, данные намъ изъ гарнизонныхъ батальоновъ по высочайшему повелѣнію, изъ людей лучшей нравственности для обученія ратниковъ порядку службы, лежали подъ заборами, пьяные безъ чувствъ. Но драки и воровства не было примѣра—слава Богу!
[…]
Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ деревни стоитъ богатая усадьба помѣщичья. Спрашиваю у хозяина «кто живетъ?» — «Баронъ Б.» — «Хорошій человѣкъ?» — «Ха—рошъ» (и почесалъ затылокъ). Я думалъ, думалъ и позвалъ своего Петра: «поди ты къ помѣщику, вызови лакея и скажи — въ деревнѣ ничего купить нельзя, полковникъ, дескать, приказалъ кланяться и проситъ кусокъ хлѣба». Вышелъ самъ баринъ и сказалъ моему Петру: «скажи полковнику, что у меня хлѣба нѣтъ». Это происшествіе я не разсказывалъ офицерамъ: мнѣ было совѣстно за себя и стыдно за скота Б. […]
Десятскій мнѣ говоритъ, что есть хорошій постоялый дворъ, и комната чистая, и самоваръ есть—только надобно деньги платить. «Веди, братецъ, скорѣй». Подъѣхали. Собаки залаяли, огоньки забѣгали, и вышелъ со свѣчей молодой Хохолъ въ синемъ казакинѣ. Комнатка славная, образовъ множество и передъ каждымъ теплится лампадка—была Суббота. Подали самоваръ со всѣми принадлежностями, даже ложечка серебряная. Желая имъ сдѣлать доходъ, я спросилъ чаю и сахару, хотя со мною было все. Я былъ счастливъ, какъ младенецъ, наслаждаясь чаемъ; а хозяинъ, стоя у печки, расказывалъ, что онъ недавно былъ въ Севастополѣ и слышалъ, какъ «съ пушекъ стрѣляютъ—страсти Господни, да и только!.. А ужинать изволите?» — «Нѣтъ, но накормите моего ратника». — «Слушаю-съ». На другой день спрашиваю хозяина, что ему слѣдуетъ за чай, сахаръ, квартиру и ужинъ.—«Ничего-съ». Какъ я ни настаивалъ, хозяинъ ничего брать не хотѣлъ. Я ему пожалъ руку. Провожая меня, онъ всунулъ въ тарантасъ огромный пшеничный хлѣбъ. Какая разница между богатымъ помѣщикомъ Б. и Хохломъ, хозяиномъ постоялаго двора; а еще с. с. Б. по Французски говоритъ, а дѣтей и по англійски учитъ; онъ мнѣ сказалъ «хлѣба нѣтъ», а Хохолъ, подавая хлѣбъ, сказалъ «пріймите, ваше благородіе; не обижайте отказомъ насъ бѣдныхъ людей».
[…]
Большой Александровъ. Хохлы, подвѣдомственные управленію государственными имуществами, глупы и скупы. […] Они говорятъ, затѣмъ, что «наши дѣды и прадѣды тутъ по Ингулу живали аще чи не за гетманщину», и даже костюмъ ихъ доказываетъ, что они Запорожцы чистой крови; только подъ вліяніемъ окружныхъ начальниковъ и ихъ помощниковъ Хохлы побѣднѣли и поглупѣли, какъ, впрочемъ, это и слѣдуетъ. […] На томъ берегу, поросшемъ ивнякомъ, чтб здѣсь рѣдкость, голая гора, на ней бѣленькій домикъ, въ немъ живетъ вдова-помѣщица; ни деревца, ни воротъ, ни забора; живетъ себѣ вдова въ чистой степи, на юру, открыто, и не боится она ни волка, ни злаго человѣка; да кажется ихъ здѣсь и нѣтъ. Хохлы слишкомъ лѣнивы, чтобы безпокоить себя промысломъ въ тёмную ночь,—это дѣло Великоросса: тотъ не боится ни вьюги, ни трескучаго мороза, пролежитъ долгую зимнюю ночь въ снѣгу, высмотритъ все, а къ свѣту или уведетъ дрянную лошаденку, или взломаетъ замокъ, обокрадетъ церковь, или пересыплетъ изъ амбара весь хлѣбъ къ себѣ въ сани, а хозяина подопретъ коломъ, чтобы не вышелъ; на то у всякаго хорошаго человѣка есть и «струментъ» желѣзный ломъ, или пила; а у Хохловъ въ цѣлой деревнѣ гвоздя не найдешь, двери на улицу веревочкой завязываются, а воротъ рѣшительно нигдѣ нѣтъ. Живутъ себѣ, да горилку пьютъ, бабы хаты мажутъ, дѣвки подсолнухи грызутъ да пісни спивають, свиньи роютъ не обмолоченные за пять лѣтъ скирды хлѣба, а несчастный быкъ вѣчно въ ярмѣ—всякому свое дѣло! Зато Хохолъ - «человѣкъ разумной», онъ «много свѣту бачивъ»; а спроси его, за 20 верстъ дороги не знаетъ, не знаетъ на какой рѣкѣ живетъ: была бы вода, а какъ она называется, про то «письменные» знаютъ […]. Каменка. Хохлы здѣсь казенные крестьяне, нищіе и разоренные; ихъ жилища доказываютъ то неусыпное попеченіе о благосостояніи крестьянъ, которымъ отличаются вездѣ окружные начальники.
[…]
Проѣзжая долину въ Ортъ-Каролесъ, я видѣлъ, какъ пѣхотные солдаты вынимали надгробную плиту для стола въ свой лагерь; у ограды кладбища въ черной бараньей шапкѣ стоялъ старый Татаринъ, молчалъ и плакалъ. Это меня тронуло, и я было заговорилъ солдатамъ; но куда тутъ! «Здѣсь тесина—цѣлковый, ваше благородіе!».. Фруктовыя деревья всѣ объѣдены сверху до низу; сердце болитъ: чудесная, не обработанная въ продолженіе 80 лѣтъ страна, теперь въ конецъ раззоренная.
[…]
Грязь невылазная. Больныхъ прибавляется; въ одну недѣлю заболѣло 35 человѣкъ и всѣ — поносомъ; гадкая осень и мутная вода въ Бельбекѣ отъ множества лошадей, быковъ и людей, которые цѣлый день бродятъ и проѣзжаютъ по рѣчкѣ, полощатъ въ ней кишки; здѣсь же и бойни для скота, и кухни, и бани, и... еще худшее нѣчто, и все это по обѣимъ берегамъ крошечной рѣчки.
[…]
Ну жизнь заморская!.. Признаюсь, я былъ готовъ на многое, но такого адскаго испытанія не ожидалъ. Проснулся я сегодня весь въ водѣ; льетъ отовсюду, на полу грязь, какъ на улицѣ; все мокро: шинель, платье, постель, бумаги, хлѣбъ и сухари — все кисель. Поздравляю съ праздникомъ! И это жилище штабъ-офицера, пришедшаго защищать права Царя своего и родину. Свиньи, бараны и коровы никого не защищаютъ, но имѣютъ помѣщеніе гораздо суше, чище и просторнѣе нашего. Свинья, когда смокнетъ, то кричитъ, пока хозяинъ не пуститъ ея въ теплую закуту. Мы мокнемъ и не кричимъ, а еще на насъ кричатъ; больные офицеры въ горячкѣ, въ грязи. Мокро сверху, мокро снизу, тѣсно, холодно и угарно. И никто и ухомъ не ведетъ. О «славной кампаніи Крымской» вчера я слышалъ многое отъ одного стараго и умнаго генерала. Сколько погибло скота и лошадей въ двѣ осени — того и умъ человѣческій постичь не можетъ, а денегъ — страшно и подумать; между тѣмъ ужасный недостатокъ въ провіантѣ и въ фуражѣ, всѣ терпятъ лишенія, всѣмъ скверно, кромѣ... генераловъ, получающихъ крупные оклады: эти господа устроились на позиціяхъ лучше, чѣмъ дома, да и ухомъ не ведутъ; играютъ себѣ въ карты, да пьютъ Крымское дешевое вино «числомъ побольше, цѣною подешевле»...
[…]
Одинъ старый бомбардиръ былъ на бастіонѣ съ самаго начала осады, при немъ перебито было десять комплектовъ прислуги и восемь орудій разбито въ дребезги; онъ одинъ оставался точно заколдованный, встрѣчалъ новыхъ товарищей равнодушно, каждому указывалъ его мѣсто и молча становился на свое, съ котораго онъ не отлучался уже одинадцатый мѣсяцъ. На убитыхъ онъ почти не обращалъ вниманія, но подбитое орудіе онъ всегда оплакивалъ; нѣкоторыя пользовались его особеннымъ расположеніемъ. «Вотъ мѣткая-то была матушка! Вотъ вѣрнякъ-то былъ!» Когда подбили у него и девятое орудіе, онъ пришелъ въ отчаяніе, ругалъ Французовъ, грозилъ имъ съ бастіона кулакомъ, потомъ сложа руки, долго глядѣлъ въ раздумьи на лежавшее у ногъ его разбитое орудіе, перекрестился, сталъ на брустверъ, спустился в низъ и прямо пошелъ къ Французамъ... Что передумалъ и перечувствовалъ этотъ ветеранъ, служившій такъ вѣрно и рѣшившійся в нѣсколько минутъ на побѣгъ?.. Это психологическій вопросъ.
[…]
Военными новостями, войною вообще здѣсь меньше занимаются, чѣмъ въ Саратовѣ. При мнѣ одинъ генералъ спрашиваетъ у другаго только что пріѣхавшаго съ сѣверной половины: «Ну, что новенькаго въ Севастополѣ?»—«Да ничего; какія я тамъ сегодня устрицы ѣлъ — это прелесть! Вотъ какія большія». — «Что же это наши стрѣлаютъ и по днямъ, и по ночамъ?» — «А кто ихъ тамъ знаетъ; скажу тебѣ только, что такихъ устрицъ здѣсь никогда не бываетъ»
[…]
Ратники мои утверждаютъ, что миръ уже заключенъ: «Англичанка пріѣхала въ Питеръ просить прощенья у Государя, но ея еще не допускаютъ»
[…]
Сегодня была панихида по покойномъ Государѣ, на горѣ подъ открытымъ небомъ. Служилъ благочинный Полоцкаго полка, старичокъ съ тремя медалями. Любопытны цѣны у насъ на разные продукты: пара гусей 13 р., дикая коза 11 р., пудъ гречневой муки 6 р ; за карты сначала платили 3 р., потомъ 5 р.; теперь весь лагерь играетъ старыми, обтрепанными. Каково отчаянье всего лакейства! Это былъ его доходъ. У одного купца въ Симферополѣ сгнило въ погребѣ 50 тысячъ игоръ картъ: онъ думалъ продать подороже и прижался.
[…]
Вчера въ дружинѣ князя Кочубея хоронили доктора, котораго онъ привезъ изъ Петербурга. Докторъ былъ хорошій и, кромѣ того, славный малый, всѣми любимый товарищъ. Ему было всего 22 года, единственный сынъ у матери, которая не хотѣла его отпускать въ армію; князь выпросилъ его, взялъ къ себѣ на руки и теперь схоронилъ... Бѣдная мать! Другой молодой докторъ, назначенный въ Крымъ, доѣхалъ до Перекопа и тамъ зарѣзался бритвой; въ оставленномъ письмѣ онъ объясняетъ, что на пути къ мѣсту своего назначенія онъ встрѣтилъ столько страданія, что предпочелъ покончить жизнь сразу, нежели пасть неминуемою жертвой болѣзненности въ Крыму.
[…]
Переговоры велись у Каменнаго моста на Черной рѣчкѣ; подъ открытымъ небомъ стоялъ столъ, за которымъ писали дипломаты: болѣе тысячи человѣкъ Французовъ, Англичанъ, Сардинцевъ и Турокъ собралось вокругъ; столько же было и нашихъ. Вѣжливые Французскіе генералы уже дожидались нашихъ на мѣстѣ; сошли съ лошадей, толковали немного (все было подготовлено заранѣе) подписали и, попотчивавъ нашихъ Шампанскимъ (ибо дѣло было на ихъ сторонѣ), раззѣхались при крикахъ «ура» и «ѵіѵаt».
[…]
Удивительная чистота во Французскомъ лагерѣ. Между бараками всюду шоссе; даже къ водопою для лошадей проложено шоссе. Лагерь обсаженъ деревьями, акуратно поливаемыми каждое утро въ 6 часовъ; возлѣ всякой офицерской палатки палисадникъ съ цвѣтами; внутри мягкій диванъ, два кресла, каминъ, желѣзная кровать, два столика и рукомойникъ съ мраморными досками — все это казенное.
[…]
Малый Ярославецъ. Женщины и ребятишки изъ мѣстныхъ мѣщанъ встрѣтили дружину въ д. Нѣмцовой. Вслѣдъ за этимъ авангардомъ показались шляпы и шляпки, а вскорѣ толпа такъ увеличилась, что ни меня, ни уцѣлѣвшихъ остатковъ дружины моей вовсе не было видно. За время похода выбыло изъ строя жертвами тифа, холеры и др. болѣзней 400 ратниковъ и 2 Офицера".
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2024-04-08 06:02 pm (UTC)no subject
Date: 2024-04-08 09:43 pm (UTC)no subject
Date: 2024-04-08 06:50 pm (UTC)---
Первая мысль: "ну и как, уебали по скоплению химарсом?"
no subject
Date: 2024-04-08 10:22 pm (UTC)КЦПНинтендантам.no subject
Date: 2024-04-09 04:32 am (UTC)Мисс Флоренс мир не сразу с места сдвинула.
no subject
Date: 2024-04-09 07:44 am (UTC)На дняхъ, ночью, въ трескучій морозъ, Французы, надѣвъ бѣлые плащи (чтобы не чернѣлось на снѣгу), сняли наши аванпосты; лѣнтяи Донцы слѣзли съ лошадей, закутались въ бурки и разсѣлись, не слышали, какъ подкрались Французы, а тѣ одного казака убили, товарищи его разбѣжались, оставивъ Французамъ 10 лошадей и оружіе. Французы въ зимнюю ночь на насъ нападаютъ. Вѣдь это - срамъ! Тѣ самые Французы, которые въ прошлую зиму околѣвали, сидя въ траншеяхъ съ обвернутыми одѣяломъ ногами, а мы не умѣли воспользоваться ихъ отчаяннымъ положеніемъ! Зато теперь они учатъ нашихъ умныхъ генераловъ — а безъ пользы, какъ видно...
no subject
Date: 2024-04-10 02:54 pm (UTC)Ну или мемуары при Гитлере переписали.
А! Или сейчас Госдеп переписал и в Российские библиотеки подкинул. Вместе с книгой Николая Никулина.
no subject
Date: 2024-04-10 02:54 pm (UTC)no subject
Date: 2024-04-10 03:02 pm (UTC)