![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
nicoljausЭтот текст я писал вообще-то для майского номера "Знание - сила" - который, как водится, был посвящен 80-летию Победы. Но туда он элементарно не влез и вышел в июне. Поэтому вывешиваю его только сейчас.
Когда я вычитывал верстку этой статьи, у меня в голове неотступно вертелась фраза замечательного драматурга Евгения Шварца, сказанная им при известии о цензурном запрете его пьесы "Дракон": «Вон как вышло: писал про Гитлера, а получилось – про нас». Уж не знаю, лукавил ли Евгений Львович, но у меня-то ощущение было совершенно искреннее - я действительно писал про то, что происходило с германской наукой в годы нацизма, вовсе не собираясь делать из этого текста намек и аллюзию. А получилось... в общем, сами увидите.
Здесь этот текст идет под тем названием, которое я ему дал - "Наука и свастика". Но в журнале он называется несколько по-другому. У журнала цикл длинный - три месяца, а новые идиотские запреты могут грянуть в любой момент. Поэтому редакция предпочла не выносить в заголовок крамольное слово "свастика", и текст вышел под названием «Наука под знаком ‟Аненербе”». С этим названием она попала к оформителю номера, который, недолго думая, поставил на входную картинку этот самый "знак" - логотип "Анненербе". Я так офигел от подобной "перестраховки", что даже не попытался настоять на своем варианте. Вот так захочешь соблюсти все дебильные требования - только хуже сделаешь.
Вот, пожалуй, и все. Остальное в тексте. Предупреждаю: он длинный.
Наука и свастика
Борис Жуков
Нередко приходится слышать, что наука может прекрасно себя чувствовать и в тиранических режимах. В пример обычно приводится гитлеровская Германия – дескать, немецкие ученые в период нацизма не только не отставали от своих коллег в демократических странах, но и во многих областях опережали их. Дальше обычно следует более или менее длинный список германских разработок, намного превосходивших аналогичную продукцию в других странах или вовсе не имевших аналогов. Действительно, Германия была единственной страной, успевшей до конца войны начать серийный выпуск боевых реактивных самолетов. Именно в Германии были созданы первые крылатые и баллистические ракеты («Фау-1» и «Фау-2»), торпеды с акустическим самонаведением, шнорхели (приспособления, позволяющие подводной лодке идти в подводном положении на дизельном двигателе), развернуто широкомасштабное производство синтетического бензина.
И это относилось не только к разработкам в сфере военной техники. В вышедшем в 1953 году в ФРГ обстоятельном сборнике «Итоги Второй мировой войны. Выводы побежденных» в главе, посвященной немецкой науке времен нацизма, говорится, что победители конфисковали в свою пользу как минимум 346 тысяч германских патентов, а общее количество научной и технической документации, вывезенной из поверженной Германии только американцами, измерялось тысячами тонн. Конечно, при оценке этих цифр нужно ясно представлять себе, что победители выгребали всё, а уж потом в своих странах неспешно разбирались, какие из конфискованных разработок лучше их собственных, какие «на уровне», а какие и вовсе оказались тупиком. И все же есть свидетельства, что технические эксперты союзников с завистью отзывались о попавших им в руки немецких красителях, искусственных каучуках, конденсаторах и других изделиях и материалах.
Нетрудно, однако, заметить, что во всех случаях речь идет именно о технических, сугубо прикладных разработках. Более того – все наиболее ценные достижения немецких ученых и инженеров периода нацизма представляли собой лишь усовершенствование и «доведение до ума» (т. е. до практической применимости) изобретений и разработок, существовавших – хотя бы в виде принципиальных схем или лабораторных образцов – еще до установления нацистского режима. Во всяком случае, ничто из этих достижений не требовало каких-то принципиально новых фундаментальных идей и подходов.
Упущенные победы
Совсем другая картина получается, если взглянуть на германскую науку в контексте научно-технических новинок, родившихся или получивших широкое распространение в 1930—1940-е годы: ядерные технологии, компьютер, голография, антибиотики, «зеленая революция»... Фиаско ядерной программы Рейха широко известно, но обычно его воспринимают как «чуть-чуть не успели». Дескать, если бы англо-норвежские коммандос не взорвали завод по производству тяжелой воды в норвежском Веморке или если бы в графите из германских месторождений не оказалось примесей, сильно ухудшавших его эффективность как замедлителя нейтронов, а главное – если бы Рейху хватило сил еще на несколько месяцев войны, нацисты могли бы получить пригодный к применению ядерный боеприпас одновременно с США, а то и раньше.
О том, на каком этапе реально находилась ядерная программа Рейха, можно судить по беседам ведущих немецких физиков-атомщиков – в том числе Вернера Гейзенберга, Отто Хана и Карла фон Вайцзеккера, – захваченных в конце войны американцами и вывезенных в местечко Фарм-Холл близ британского Кембриджа. Физики жили в практически санаторных условиях и пользовались значительной свободой, но американская разведка подслушивала и записывала их разговоры друг с другом. Когда 6 августа 1945 года они услышали по радио об атомном ударе по Хиросиме, то поначалу решили, что это фейк: дескать, американцы пытаются внушить немецким атомщикам, что уже не очень-то и нуждаются в них. Немецкие физики просто не могли поверить, что американцы уже достигли цели, до которой им, немцам, было (как они точно знали) еще так далеко. А когда стало ясно, что атомные бомбардировки – реальность, немецкие физики были потрясены: ведь всего несколькими годами раньше, в конце 1930-х, в ядерной физике бесспорно лидировали именно они.
И это действительно было так. Однако в том же 1945 году сотрудники американского спецподразделения «Алсос», как раз и занимавшегося сбором информации о нацистском «Урановом проекте», анализируя все собранные материалы (в том числе и подслушанные в Фарм-Холл разговоры), пришли к выводу, что уже в 1942-м германский атомный проект начал отставать от американского, а к концу войны это отставание стало безнадежным.
Позже некоторые бывшие участники «Уранового проекта» утверждали или намекали, что это отставание было результатом сознательного саботажа. Дескать, они прекрасно понимали, к каким бедам приведет попадание столь мощного оружия в руки безумного диктатора, и нарочно затягивали собственно «оружейную» часть работы. В это даже можно поверить – по крайней мере, в отношении некоторых конкретных ученых (в частности, Отто Хан никогда не скрывал своего несогласия с политикой нацистов). Однако такими соображениями трудно объяснить другую группу фактов. Если в случае с атомными технологиями нацистские власти (в том числе и ведавшие наукой) по крайней мере осознали важность этого проекта и пытались его развивать, то разрабатывать антибиотики или технологии, сделавшие возможной «зеленую революцию», германская наука даже не пыталась. И это невозможно объяснить ни отсутствием соответствующих научных школ или приборно-инструментальной базы, ни сосредоточенностью германской науки на военных задачах. В самом деле, военное значение тех же антибиотиков очевидно, а немецкие школы микробиологов и химиков были до войны в числе несомненных мировых лидеров. То же самое можно сказать и о выведении высокоурожайных сортов сельскохозяйственных культур: задолго до прихода нацистов к власти немецкие генетики сделали Германию одной из четырех «великих генетических держав», при этом проблема обеспечения страны (и армии) продовольствием была головной болью Рейха на протяжении всех лет его существования, а особенно в годы войны.
Что же до компьютерных технологий, то с ними в Третьем рейхе вышла совсем уж удивительная (и в то же время весьма характерная) история. Не все знают, что первое реально работающее устройство, которое можно без явных натяжек назвать компьютером, было создано именно в Германии и именно в период нацизма – в 1941 году. Оно называлось Z3 и было создано инженером авиастроительной фирмы «Хеншель» Конрадом Цузе. (Z – это первая буква фамилии изобретателя – Zuse, а цифра 3 отражает тот факт, что ранее Цузе создал два более простых вычислительных устройства и уже на их базе разработал свой компьютер.) Всю работу по проектированию и реальной сборке машины Цузе выполнял по собственной инициативе, в свободное от основной работы время и без использования каких-либо ресурсов фирмы, на которой он работал; все элементы (электромеханические реле) он покупал на свои средства. За время работы над изобретением Цузе дважды – в 1939 и 1941 годах – попадал под мобилизацию в армию, причем не в качестве офицера инженерных войск, а рядовым пехотинцем. На свою первую попытку заинтересовать военное ведомство своим изобретением (Цузе предлагал использовать его для расчета аэродинамических параметров боевых самолетов) он получил ответ, достойный персонажей Салтыкова-Щедрина: такая техника, дескать, не нужна, потому что «немецкие самолеты и так самые лучшие в мире, там нечего улучшать». Позже руководство «Хеншеля», дорожившее креативным инженером, добилось-таки включения машины Цузе в государственный заказ. Но это было полезно только тем, что оградило изобретателя от дальнейших мобилизаций – всю работу Цузе по-прежнему вел сам, а все его попытки объяснить военному и военно-промышленному руководству возможное значение таких устройств оставались практически безрезультатными. В конце концов все три вычислительных устройства Цузе (каждое из которых существовало в единственном экземпляре) были перевезены из дома родителей инженера в государственную лабораторию. Z3 даже использовалось для второстепенных аэродинамических расчетов при доработке «Фау-1», но на нее по-прежнему смотрели как на забавную диковинку, а не воплощение прорывной технической идеи. В конце 1944 года здание, где находились машины Цузе, попало под очередную бомбежку, и все три его детища были уничтожены.
Заметим: все области исследований, о которых шла речь, имели очевидное практическое (в том числе и военное) значение. Что же касается чисто фундаментальных исследований, не суливших очевидных и скорых выгод, то об их «процветании» и вовсе говорить не приходится. Автору этих строк уже неоднократно приходилось писать на страницах нашего журнала о том, как в годы нацизма Германия утратила лидирующие позиции в эволюционной биологии, в исследованиях поведения животных, до какого жалкого состояния была доведена блистательная германская антропология. Вдобавок в целом ряде областей фундаментальной науки нацистские функционеры и СС прямо навязывали ученым устаревшие, а то и просто бредовые концепции. Самой масштабной и, если можно так выразиться, «авторитетной» из таких предписанных концепций была «арийская физика», освященная именами нобелевских лауреатов Филиппа Ленарда и Йоханнеса Штарка (подробнее об этом можно прочесть в статье Александра Волкова «Триумф “арийской физики”»). Но проповедники «арийской физики», отвергая теорию относительности и квантовую механику, пытались создать альтернативу им на основе классической физики XIX века. А вот «учение о мировом льде» (Welteislehre) – космогоническая теория, выдвинутая в начале ХХ века австрийским инженером Гансом Хёрбигером на основе мистического прозрения, – было откровенно лженаучным. Согласно теории Хёрбигера, Вселенная образовалась из огромной массы льда, и значительная часть видимых небесных тел, включая Млечный путь, состоит из льда. Между тем эта теория активно поддерживалась Гиммлером и идеологами СС в качестве примера достижений «арийской науки» в естествознании.
Бесполезный стрептоцид
В общем мифе о «великой нацистской науке» сюжет о нацистской медицине занимает особое место. Кратко его можно изложить так: да, медики-нацисты ставили чудовищные опыты над людьми – но в ходе этих опытов им удалось добыть данные, которые невозможно было получить никаким другим путем. И мировая медицина, дескать, до сих пор использует эти данные – стыдливо умалчивая о том, кем и как они были получены. Правда, на вопрос, о каких конкретно «уникальных данных» идет речь, рассказчики этого сюжета ничего внятного не отвечают.
Итак, какие же бесценные сведения можно получить, если отбросить и врачебную этику и обычное человеческое сострадание?
27 мая 1942 года чехословацкие патриоты Йозеф Габчик и Ян Кубиш совершили покушение на Рейнхарда Гейдриха – шефа РСХА (силового суперведомства, объединявшего политическую разведку, гестапо, уголовную полицию и ряд других служб) и по совместительству протектора (т. е. наместника) Богемии и Моравии. Покушение вышло не слишком удачным: автомат Габчика заклинило первым же патроном, граната Кубиша упала не туда. Нацистский сановник получил ранения серьезные, но не угрожающие его жизни. Его немедленно госпитализировали, а его непосредственный начальник Гиммлер в тот же день прислал в Прагу своего личного врача и давнего друга – профессора Карла Гебхардта, который и возглавил лечение Гейдриха. Раненого прооперировали, и несколько дней он чувствовал себя неплохо и даже пошел на поправку. Однако 3 июня у него развилось общее заражение крови, Гейдрих впал в кому и на следующий день умер.
Как уже говорилось, антибиотиков, которые могли бы предотвратить такое развитие событий, в Рейхе не было. Зато был стрептоцид, антибактериальное действие которого было открыто немецким врачом Герхардом Домагком в 1932 году (заметим: опять-таки до прихода нацистов к власти). В те времена стрептоцид подавлял размножение бактерий не хуже пенициллина и за несколько лет стал настолько известен, что в 1939 году Домагку была присуждена Нобелевская премия по медицине (за которой, впрочем, нацисты его не выпустили – в 1936 году Гитлер запретил гражданам Германии любые контакты с Нобелевским комитетом). Кое-кто из бригады врачей, лечивших Гейдриха, предлагал использовать стрептоцид, но профессор Гебхардт отказался назначать этот препарат.
После смерти Гейдриха этот факт получил огласку, и над Гебхардтом стали сгущаться тучи. Он кинулся за защитой к своему самому главному пациенту – Гиммлеру. Рейхсфюрер СС предложил ему доказать свою правоту экспериментом, гарантируя всю необходимую помощь в его проведении.
Гебхардт так и сделал, использовав в качестве подопытных 86 заключенных (почему-то женщин). Эксперименты проводились в концлагере Равенсбрюк, начиная с августа 1942 года. Подопытным наносили глубокие раны, в которые затем вводили культуры болезнетворных бактерий – стафилококков, возбудителей газовой гангрены и столбняка. Части жертв вводили также опилки, частицы металла и стекла, втирали землю и грязь – для большего сходства с реальными ранениями. Когда раны воспалялись, одних узниц лечили с применением стрептоцида, других – без такового. И в мае следующего 1943 года Гебхардт с удовлетворением докладывал на конференции для военных врачей-консультантов: для лечения инфицированных ран стрептоцид совершенно бесполезен.
Трудно сказать, верил ли сам почтенный профессор в свое «экспериментальное доказательство». Во всяком случае, еще через год, когда ему пришлось лечить другого высокопоставленного пациента – министра вооружений Альберта Шпеера, – он в числе прочего назначал ему и стрептоцид (хотя поставленный самим Гебхардтом диагноз – «мышечный ревматизм» – вроде бы не требовал применения антибактериальных препаратов). Но эта история прозрачно намекает, почему результаты нацистских медицинских экспериментов часто оказывались воистину уникальными: в них можно было «доказать» что угодно по желанию экспериментаторов.
Конечно, это всего лишь единичный случай – хотя в качестве пациента в нем был один из высших руководителей Рейха, лечить которого по идее должны были лучшие врачи страны, причем самыми эффективными средствами. Что ж, обратимся к другим исследованиям.
Когда речь заходит о нацистских медицинских исследованиях, первым делом обычно всплывает имя Йозефа Менгеле, в 1943—1945 годах работавшего на главной «фабрике смерти» – лагерном комплексе Аушвиц-Биркенау (более известном русскому читателю как Освенцим). Интересы доктора Менгеле были чрезвычайно разнообразны: трансплантация органов, операции по смене пола, попытки изменения цвета глаз (воздействием химических веществ), исследования карликовости, гигантизма и врожденных пороков развития, гинекология и методы стерилизации, инфекционные болезни и вызываемые ими изменения внутренних органов... Разумеется, все это «изучалось» без всякого согласия подопытных, часто без обезболивания, и в подавляющем большинстве случаев кончалось смертью. Но мы сейчас не о жестокости этих вивисекций, а об их собственно научных результатах.
В этом плане опыты Менгеле поражают не только разбросанностью, но и какой-то бесцельностью. Допустим, при большом желании можно считать, что заражать одного близнеца смертельной болезнью, предоставлять ей развиваться, а после смерти зараженного умерщвлять и второго близнеца, чтобы потом при вскрытии обоих выявить изменения, вызванные болезнью – это исследование «чистой», не искаженной лечением клинической картины болезни (с идеальным контролем). Но какие научные цели могло преследовать, например, превращение обычных близнецов в «сиамских» путем сшивания их вместе и соединения их кровеносных систем?
«Эксперимент» закончился ничем: несчастные дети вскоре умерли от заражения крови, ничего не прибавив к знаниям по физиологии. Впрочем, то же самое можно сказать и о «регулярных» опытах Менгеле, проводившихся им на многих заключенных и в течение долгого времени. Ссылок на какие-либо данные, полученные Менгеле, нет ни в медицинских учебниках, ни в практических руководствах – в том числе и изданных в самом Рейхе. И даже в чрезвычайно лестной характеристике Менгеле, составленной врачебной службой Аушвица, говорится о его личных качествах, о заслугах в пресечении вспышек инфекционных болезней – но не о его научной работе. Похоже, что массовые вивисекции были для Менгеле самоцелью, деятельностью, которая приносит удовлетворение сама по себе. Когда какой-нибудь менеджер или торговец в свободное от работы время возится в собственном садике или вырезает фигурки из дерева, он же не думает, что плоды этого хобби нужно как-то анализировать и публиковать. Вот таким же хобби были для доктора Менгеле кройка и шитье живых людей.
Несколько более практически ориентированными были медицинские исследования, проводимые под эгидой Немецкого общества по изучению древней германской истории и наследия предков, обычно именуемого просто «Наследие предков» – «Аненербе». Эта организация, созданная в 1935 году под эгидой СС, занималась не только историческими и археологическими исследованиями, но и широчайшим кругом вопросов – от астрономии до фольклористики и от зоогеографии до искусствоведения. Не будем сейчас рассматривать научный уровень этих исследований (достаточно сказать, что от некоторых отделов «Аненербе» не осталось вообще никаких документированных результатов их деятельности – хотя их сотрудники исправно ходили на работу и получали зарплату). Добавим лишь, что наиболее интенсивные исследования «Аненербе» были посвящены вопросам расы и разного рода оккультным теориям и практикам.
Однако со временем кураторы из СС все настоятельнее подталкивали «Аненербе» к темам, которые имели бы практический выход. И если в 1937—1939 годах это были исследования и проекты для нужд будущих немецких поселений на Востоке, то с началом войны все большее значение в «Аненербе» стали приобретать медицинские исследования.
Одним из направлений этих работ руководил доктор Зигмунд Рашер. Использовать заключенных в качестве подопытных он начал еще до войны, в апреле 1939 года, испытывая на них свое лекарство от рака. С февраля 1942 года он вел масштабные исследования (по большей части в Дахау, где было его основное рабочее место, а также иногда в Освенциме), изучая воздействие на человеческий организм пониженного и повышенного атмосферного давления, резких перепадов давления, а также переохлаждения. Эти работы считались очень важными для воюющей страны: с пониженным давлением сталкивались летчики при полетах на большой высоте, с повышенным – подводники, а с проблемами переохлаждения и массовых обморожений зимой 1941/42 годов столкнулись все немецкие войска на Восточном фронте. Доктор Рашер регулярно представлял руководству отчеты о своих исследованиях – как и его коллеги, использовавшие заключенных в своих поисках защитных средств от отравляющих газов.
Возможно, немецкая военная медицина и почерпнула что-то полезное для себя из этих отчетов, но никаких особенных открытий в них не содержалось. Это видно хотя бы из сравнения результатов исследований физиологических аспектов подводной деятельности в Третьем рейхе с аналогичными исследованиями в Великобритании, где инициатором и научным руководителем этих работ был Джон Холдейн – один из самых выдающихся биологов ХХ века. Экспериментируя на добровольцах (в том числе на самом себе), Холдейн смог продвинуться куда дальше в разработке мер безопасности и методов спасения людей с глубины. В частности, Британия уже весной 1942 года создала подразделения боевых дайверов (подводных диверсантов), в то время как в Рейхе они не появились даже после сентября 1943 года, когда капитуляция Италии лишила немецкий флот возможности пользоваться помощью итальянских подводных коммандос. При этом, хотя участникам исследований Холдейна пришлось испытать немало весьма неприятных ощущений, ни один из них в ходе этих работ не погиб и не получил увечий.
Для полноты картины следует сказать, что достоверность данных почтенного доктора Рашера вызывает некоторые сомнения – если учесть, чем закончилась карьера этого светила нацистской науки. Одним из его проектов была разработка средства, которое не только лечило бы все формы женского бесплодия, но и позволило бы рожать женщинам, считавшимся уже вышедшими из репродуктивного возраста. И действительно, первое дитя в семье самого Рашера появилось, когда его жене Каролине было 48 лет, и после этого у Рашеров каждый год прибавлялось по ребенку. Но в марте 1944 года фрау Рашер была поймана с поличным при попытке похитить младенца на мюнхенском вокзале. Тут-то и выяснилось, что все ее беременности были инсценированы, а детей, якобы рожденных ею, Рашер просто приносил из концлагеря. Но на четвертой «беременности» случилась осечка: в нужный срок никто из узниц никого не родил, и национал-социалистическая «Сара» попыталась добыть очередное дитя иным путем. (В итоге Рашеры сами оказались в концлагерях, где позже Каролина была повешена за попытку побега, а ее муж – расстрелян в своем «родном» Дахау перед занятием лагеря американскими войсками.) Так что весьма возможно, что и в других своих исследованиях доктор Рашер, мягко говоря, не всегда неуклонно следовал истине.
Как мы видим, если в технических областях немецкие специалисты в годы нацизма смогли эффективно использовать интеллектуальный задел, оставшийся от Веймарской республики или даже от Второго рейха, то о медицинских исследованиях времен нацизма нельзя сказать и этого. Пожертвовав и врачебной этикой и обычной моралью, нацистские медики не получили взамен ничего, что превосходило бы достижения их зарубежных коллег. Никакого «особого знания», не достижимого иными методами, им получить не удалось.
«...и праведность на службе у порока»
Итак, германская наука за годы правления нацистов утратила свои позиции в тех областях, где она до прихода Гитлера к власти уверенно лидировала, и не смогла предложить никаких принципиально новых направлений исследований. При этом в Германии не закрывались университеты, а число исследовательских организаций даже увеличивалось. Хотя некоторые важнейшие научные направления и подвергались политическим нападкам (как это было в теоретической физике), все же занятие ими не рассматривались как преступление и подрывная деятельность и не пресекалось административно (как это несколько позже произошло с генетикой и некоторыми другими дисциплинами в СССР). Подавляющее большинство ученых, работавших в эти годы в Германии, независимо от их отношения к нацистской идеологии и политике, готовы были работать с полной отдачей и принимали навязанные нацистами нормы поведения. Что же мешало германской науке успешно развиваться под сенью свастики?
Практически все, кто обращался к этой теме, указывали на страшный удар, нанесенный немецкой науке нацистскими расовыми и политическими чистками, начавшимися практически сразу после прихода нацистов к власти. Из университетов и исследовательских институтов были уволены многие тысячи ученых по причине их «неарийского» происхождения или политической неблагонадежности. Увольнение означало не только лишение данного места работы, но и фактический запрет на профессию – ученого, уволенного по таким мотивам, уже не могли принять на работу в другую научную организацию, да и вообще в какое-либо государственное учреждение Германии. Фактически ученых вынуждали к эмиграции – и многие (причем прежде всего те, кто уже приобрел имя в мировой науке и мог рассчитывать на работу по специальности за пределами Германии) в самом деле предпочли уехать. Достаточно сказать, что из 32 лауреатов Нобелевской премии по научным номинациям, проживавших в Германии накануне прихода нацистов к власти (больше, чем в любом другом государстве!), к 1940 году страну покинули 29. В отдельных дисциплинах (в частности, в физике и физиологии) под нацистские чистки попало, по некоторым оценкам, до 50% действующих ученых.
Нацистские чистки, а также добровольная эмиграция ученых, не согласных с политикой нацистов, конечно, нанесли огромный урон интеллектуальному потенциалу Германии. Но одной только этой причиной объяснить неуклонную деградацию германской науки в годы нацизма невозможно. Изгнание или добровольный уход значительной части состоявшихся ученых создали множество вакансий, обеспечив тем самым быстрый карьерный рост целому поколению молодых амбициозных исследователей, искренне поддерживавших нацизм либо готовых работать на любой режим, способный обеспечить им необходимые для работы условия. В вермахте сходный (хотя и обусловленный другими причинами) процесс привел на высшие должности целую плеяду талантливых полководцев, явно превосходивших в понимании современной войны своих коллег в странах – противниках Германии. В науке же – по крайней мере в фундаментальной – ничего подобного не происходило: должности, оставленные изгнанниками, не пустовали, открывались новые институты и иные организации, молодые ученые быстро продвигались по ступеням академической иерархии, но сама германская наука при этом не только не опережала науку в других странах, но и все больше теряла достигнутые ранее позиции.
Сравнивая достижения германских инженеров и конструкторов со все более скромными результатами фундаментальных исследований того же времени, нельзя не назвать и другую причину: нацистское руководство все настойчивее ориентировало ученых на немедленный практический результат (причем желательно применимый в военном деле). На это жалуются даже анонимные[1] авторы статьи о немецкой науке в уже знакомом нам сборнике «Выводы побежденных» – при том, что никакие фундаментальные исследования в этой статье вообще не упоминаются: «Науке никогда не приносит пользу такое положение, когда ее интересы решает инстанция, нацелившаяся только на усовершенствование и изготовление того, что наиболее отвечает интересам дня. Такая организация не в состоянии понять, какие возможности скрываются в планах и задачах исследовательских учреждений». Помимо того, что такое отношение к науке вообще губительно для любых принципиально новых идей и подходов, оно означает еще и то, что непропорционально большая часть исследований оказывается засекреченной. В результате у немецких ученых было все меньше возможностей знать о работах не только зарубежных коллег (тенденция ограничения контактов немецкой науки с мировой наметилась еще до войны, во время же войны изоляция немецкой науки стала почти абсолютной), но часто – и друг друга.
Авторы статьи пишут также, что нацистское руководство вообще недолюбливало науку. Они пишут, что с приходом нацистов к власти против «интеллигентов» и «высокомерных академиков» была развернута масштабная пропагандистская кампания, что «сословие ”академиков“ и ”интеллигентов“ стали поносить на всех перекрестках» и «многочисленные партийные ораторы вплоть до самого начала войны не пропускали ни одного случая, чтобы не ругнуть ученых». Правда, потом, после первых военных неудач «руль был повернут в обратную сторону»: Геббельс издал специальную директиву, запрещающую ругать или высмеивать ученых (а также учителей и духовенство), а около 10 тысяч ученых и инженеров было отозвано из действующей армии и возвращено к прежним занятиям. (О том, как относились к ученым до этого, говорит хотя бы то, что в армию призывали даже университетских профессоров, если они подходили по возрасту и здоровью под армейские требования. Причем это происходило даже осенью 1941 года – в те самые дни, когда Гитлер, считая, что война уже выиграна, распорядился начать постепенное сокращение выпуска вооружений и перевод военных производств на выпуск гражданской продукции.) Но эти отчаянные меры уже ничего не могли изменить.
Авторы сборника объясняют эту нелюбовь нацистов к науке политическими соображениями: дескать, нацистским бонзам «было не по себе, что такая большая и нужная им профессиональная категория оставалась нейтральной по отношению к новому государству», и к тому же нужно было перенаправить на кого-то агрессию рядовых участников движения, недовольных тем, что после победы национал-социализма они ничего не получили, а ненавистные «плутократы» (т. е. крупная буржуазия) ничего не потеряли. Думается, однако, что такое объяснение довольно поверхностно – да и странно было бы пытаться завоевать симпатии ученых, ругая и высмеивая их в официальной риторике. Дело в том, что сам дух науки как таковой – с ее ценностями рациональности и объективности, с ее принципиальным интернационализмом – был имманентно враждебен нацистскому мироощущению. Деятельность, направленная на выявление и формулирование объективных закономерностей и соотношений, не подвластных ничьей воле, вообще обычно раздражает диктаторов и тиранов (даже если в их представлениях понятие «воли» не занимает такого места, как в идеологии нацизма). А в данном случае до неограниченной власти дорвались недоучки и неудачники, с готовностью принимавшие за «настоящую науку» (которую, конечно, скрывает и замалчивает еврейская академическая мафия) практически любое шарлатанство, если оно подтверждало их собственные взгляды или обещало технические или экономические чудеса. Лидеры нацистов всерьез верили в «учение о мировом льде», в возможность превращения металлов в золото[2], в переселение душ (Гиммлер, как известно, считал себя реинкарнацией Генриха I Птицелова – германского короля Х века), в магическую силу рун, в прозрения мадам Блаватской и тому подобные лженаучные «учения». «Аненербе» создавалось как научное общество, аналогичное (и в то же время альтернативное) Обществу кайзера Вильгельма и другим немецким научным «ферайнам», и к работе в нем привлекали серьезных ученых. Но при этом в нем не просто допускалось, а настоятельно рекомендовалось использовать в исследованиях и вненаучные «знания». Исследователи-медики должны были включать в свои разработки средства «народной медицины», даже если их эффективность не подтверждалась объективными исследованиями; метеорологи – использовать при составлении долгосрочных прогнозов наряду с научными данными народные приметы и т. п. То есть те, кто формировал политику Рейха в области науки, не просто не видели разницы между наукой и распространенными поверьями, но и пытались эту разницу уничтожить.
В созданной нацистами системе управления наукой не только направление исследований, но и назначение или увольнение ведущих исследователей определялось на основе идеологической лояльности (а нередко – личных связей того или иного претендента и его способности к интригам и демагогии). В результате успеха добивались либо откровенные шарлатаны, либо те исследователи, которые обещали чудеса в решете (и при «выполнении» их не брезговали прямыми фальсификациями – как уже знакомый нам доктор Рашер) и готовы были «научно обосновать» любые партийные установки. Широкое распространение получили и доносы на коллег, по которым могли уволить даже лучшего в стране специалиста, если при проверке его генеалогии у него, отпрыска старинного рыцарского рода, вдруг обнаруживалась неарийская бабушка. В такой интеллектуально-духовной атмосфере даже у безусловно одаренных (при этом лояльных режиму и избежавших мобилизации в армию) ученых почему-то упорно не хотели рождаться по-настоящему новые и глубокие идеи. А если они и рождались, то не получали адекватной оценки и необходимой поддержки, несмотря на все старания их авторов – как мы это видели в истории с Конрадом Цузе и его Z3.
«История свидетельствует <…> что “аполитичная” современная наука и ученые будут служить любому политическому и идеологическому господину», – пишет известный специалист по истории германской науки ХХ века Марк Уолкер. Думаю, что это утверждение не совсем верно. Ученые и в самом деле будут служить – не все, конечно, но готовых к такому услужению найдется достаточно, чтобы заполнить должности на кафедрах и в лабораториях. А вот наука при всей своей аполитичности совместима далеко не с любым режимом. В условиях идеологической и политической неволи она чахнет, увядает и постепенно превращается в имитацию самой себя – какие бы старания ни прилагали отдельные, порой даже выдающиеся ученые.
Когда я вычитывал верстку этой статьи, у меня в голове неотступно вертелась фраза замечательного драматурга Евгения Шварца, сказанная им при известии о цензурном запрете его пьесы "Дракон": «Вон как вышло: писал про Гитлера, а получилось – про нас». Уж не знаю, лукавил ли Евгений Львович, но у меня-то ощущение было совершенно искреннее - я действительно писал про то, что происходило с германской наукой в годы нацизма, вовсе не собираясь делать из этого текста намек и аллюзию. А получилось... в общем, сами увидите.
Здесь этот текст идет под тем названием, которое я ему дал - "Наука и свастика". Но в журнале он называется несколько по-другому. У журнала цикл длинный - три месяца, а новые идиотские запреты могут грянуть в любой момент. Поэтому редакция предпочла не выносить в заголовок крамольное слово "свастика", и текст вышел под названием «Наука под знаком ‟Аненербе”». С этим названием она попала к оформителю номера, который, недолго думая, поставил на входную картинку этот самый "знак" - логотип "Анненербе". Я так офигел от подобной "перестраховки", что даже не попытался настоять на своем варианте. Вот так захочешь соблюсти все дебильные требования - только хуже сделаешь.
Вот, пожалуй, и все. Остальное в тексте. Предупреждаю: он длинный.
Наука и свастика
Борис Жуков
Нередко приходится слышать, что наука может прекрасно себя чувствовать и в тиранических режимах. В пример обычно приводится гитлеровская Германия – дескать, немецкие ученые в период нацизма не только не отставали от своих коллег в демократических странах, но и во многих областях опережали их. Дальше обычно следует более или менее длинный список германских разработок, намного превосходивших аналогичную продукцию в других странах или вовсе не имевших аналогов. Действительно, Германия была единственной страной, успевшей до конца войны начать серийный выпуск боевых реактивных самолетов. Именно в Германии были созданы первые крылатые и баллистические ракеты («Фау-1» и «Фау-2»), торпеды с акустическим самонаведением, шнорхели (приспособления, позволяющие подводной лодке идти в подводном положении на дизельном двигателе), развернуто широкомасштабное производство синтетического бензина.
И это относилось не только к разработкам в сфере военной техники. В вышедшем в 1953 году в ФРГ обстоятельном сборнике «Итоги Второй мировой войны. Выводы побежденных» в главе, посвященной немецкой науке времен нацизма, говорится, что победители конфисковали в свою пользу как минимум 346 тысяч германских патентов, а общее количество научной и технической документации, вывезенной из поверженной Германии только американцами, измерялось тысячами тонн. Конечно, при оценке этих цифр нужно ясно представлять себе, что победители выгребали всё, а уж потом в своих странах неспешно разбирались, какие из конфискованных разработок лучше их собственных, какие «на уровне», а какие и вовсе оказались тупиком. И все же есть свидетельства, что технические эксперты союзников с завистью отзывались о попавших им в руки немецких красителях, искусственных каучуках, конденсаторах и других изделиях и материалах.
Нетрудно, однако, заметить, что во всех случаях речь идет именно о технических, сугубо прикладных разработках. Более того – все наиболее ценные достижения немецких ученых и инженеров периода нацизма представляли собой лишь усовершенствование и «доведение до ума» (т. е. до практической применимости) изобретений и разработок, существовавших – хотя бы в виде принципиальных схем или лабораторных образцов – еще до установления нацистского режима. Во всяком случае, ничто из этих достижений не требовало каких-то принципиально новых фундаментальных идей и подходов.
Упущенные победы
Совсем другая картина получается, если взглянуть на германскую науку в контексте научно-технических новинок, родившихся или получивших широкое распространение в 1930—1940-е годы: ядерные технологии, компьютер, голография, антибиотики, «зеленая революция»... Фиаско ядерной программы Рейха широко известно, но обычно его воспринимают как «чуть-чуть не успели». Дескать, если бы англо-норвежские коммандос не взорвали завод по производству тяжелой воды в норвежском Веморке или если бы в графите из германских месторождений не оказалось примесей, сильно ухудшавших его эффективность как замедлителя нейтронов, а главное – если бы Рейху хватило сил еще на несколько месяцев войны, нацисты могли бы получить пригодный к применению ядерный боеприпас одновременно с США, а то и раньше.
О том, на каком этапе реально находилась ядерная программа Рейха, можно судить по беседам ведущих немецких физиков-атомщиков – в том числе Вернера Гейзенберга, Отто Хана и Карла фон Вайцзеккера, – захваченных в конце войны американцами и вывезенных в местечко Фарм-Холл близ британского Кембриджа. Физики жили в практически санаторных условиях и пользовались значительной свободой, но американская разведка подслушивала и записывала их разговоры друг с другом. Когда 6 августа 1945 года они услышали по радио об атомном ударе по Хиросиме, то поначалу решили, что это фейк: дескать, американцы пытаются внушить немецким атомщикам, что уже не очень-то и нуждаются в них. Немецкие физики просто не могли поверить, что американцы уже достигли цели, до которой им, немцам, было (как они точно знали) еще так далеко. А когда стало ясно, что атомные бомбардировки – реальность, немецкие физики были потрясены: ведь всего несколькими годами раньше, в конце 1930-х, в ядерной физике бесспорно лидировали именно они.
И это действительно было так. Однако в том же 1945 году сотрудники американского спецподразделения «Алсос», как раз и занимавшегося сбором информации о нацистском «Урановом проекте», анализируя все собранные материалы (в том числе и подслушанные в Фарм-Холл разговоры), пришли к выводу, что уже в 1942-м германский атомный проект начал отставать от американского, а к концу войны это отставание стало безнадежным.
Позже некоторые бывшие участники «Уранового проекта» утверждали или намекали, что это отставание было результатом сознательного саботажа. Дескать, они прекрасно понимали, к каким бедам приведет попадание столь мощного оружия в руки безумного диктатора, и нарочно затягивали собственно «оружейную» часть работы. В это даже можно поверить – по крайней мере, в отношении некоторых конкретных ученых (в частности, Отто Хан никогда не скрывал своего несогласия с политикой нацистов). Однако такими соображениями трудно объяснить другую группу фактов. Если в случае с атомными технологиями нацистские власти (в том числе и ведавшие наукой) по крайней мере осознали важность этого проекта и пытались его развивать, то разрабатывать антибиотики или технологии, сделавшие возможной «зеленую революцию», германская наука даже не пыталась. И это невозможно объяснить ни отсутствием соответствующих научных школ или приборно-инструментальной базы, ни сосредоточенностью германской науки на военных задачах. В самом деле, военное значение тех же антибиотиков очевидно, а немецкие школы микробиологов и химиков были до войны в числе несомненных мировых лидеров. То же самое можно сказать и о выведении высокоурожайных сортов сельскохозяйственных культур: задолго до прихода нацистов к власти немецкие генетики сделали Германию одной из четырех «великих генетических держав», при этом проблема обеспечения страны (и армии) продовольствием была головной болью Рейха на протяжении всех лет его существования, а особенно в годы войны.
Что же до компьютерных технологий, то с ними в Третьем рейхе вышла совсем уж удивительная (и в то же время весьма характерная) история. Не все знают, что первое реально работающее устройство, которое можно без явных натяжек назвать компьютером, было создано именно в Германии и именно в период нацизма – в 1941 году. Оно называлось Z3 и было создано инженером авиастроительной фирмы «Хеншель» Конрадом Цузе. (Z – это первая буква фамилии изобретателя – Zuse, а цифра 3 отражает тот факт, что ранее Цузе создал два более простых вычислительных устройства и уже на их базе разработал свой компьютер.) Всю работу по проектированию и реальной сборке машины Цузе выполнял по собственной инициативе, в свободное от основной работы время и без использования каких-либо ресурсов фирмы, на которой он работал; все элементы (электромеханические реле) он покупал на свои средства. За время работы над изобретением Цузе дважды – в 1939 и 1941 годах – попадал под мобилизацию в армию, причем не в качестве офицера инженерных войск, а рядовым пехотинцем. На свою первую попытку заинтересовать военное ведомство своим изобретением (Цузе предлагал использовать его для расчета аэродинамических параметров боевых самолетов) он получил ответ, достойный персонажей Салтыкова-Щедрина: такая техника, дескать, не нужна, потому что «немецкие самолеты и так самые лучшие в мире, там нечего улучшать». Позже руководство «Хеншеля», дорожившее креативным инженером, добилось-таки включения машины Цузе в государственный заказ. Но это было полезно только тем, что оградило изобретателя от дальнейших мобилизаций – всю работу Цузе по-прежнему вел сам, а все его попытки объяснить военному и военно-промышленному руководству возможное значение таких устройств оставались практически безрезультатными. В конце концов все три вычислительных устройства Цузе (каждое из которых существовало в единственном экземпляре) были перевезены из дома родителей инженера в государственную лабораторию. Z3 даже использовалось для второстепенных аэродинамических расчетов при доработке «Фау-1», но на нее по-прежнему смотрели как на забавную диковинку, а не воплощение прорывной технической идеи. В конце 1944 года здание, где находились машины Цузе, попало под очередную бомбежку, и все три его детища были уничтожены.
Заметим: все области исследований, о которых шла речь, имели очевидное практическое (в том числе и военное) значение. Что же касается чисто фундаментальных исследований, не суливших очевидных и скорых выгод, то об их «процветании» и вовсе говорить не приходится. Автору этих строк уже неоднократно приходилось писать на страницах нашего журнала о том, как в годы нацизма Германия утратила лидирующие позиции в эволюционной биологии, в исследованиях поведения животных, до какого жалкого состояния была доведена блистательная германская антропология. Вдобавок в целом ряде областей фундаментальной науки нацистские функционеры и СС прямо навязывали ученым устаревшие, а то и просто бредовые концепции. Самой масштабной и, если можно так выразиться, «авторитетной» из таких предписанных концепций была «арийская физика», освященная именами нобелевских лауреатов Филиппа Ленарда и Йоханнеса Штарка (подробнее об этом можно прочесть в статье Александра Волкова «Триумф “арийской физики”»). Но проповедники «арийской физики», отвергая теорию относительности и квантовую механику, пытались создать альтернативу им на основе классической физики XIX века. А вот «учение о мировом льде» (Welteislehre) – космогоническая теория, выдвинутая в начале ХХ века австрийским инженером Гансом Хёрбигером на основе мистического прозрения, – было откровенно лженаучным. Согласно теории Хёрбигера, Вселенная образовалась из огромной массы льда, и значительная часть видимых небесных тел, включая Млечный путь, состоит из льда. Между тем эта теория активно поддерживалась Гиммлером и идеологами СС в качестве примера достижений «арийской науки» в естествознании.
Бесполезный стрептоцид
В общем мифе о «великой нацистской науке» сюжет о нацистской медицине занимает особое место. Кратко его можно изложить так: да, медики-нацисты ставили чудовищные опыты над людьми – но в ходе этих опытов им удалось добыть данные, которые невозможно было получить никаким другим путем. И мировая медицина, дескать, до сих пор использует эти данные – стыдливо умалчивая о том, кем и как они были получены. Правда, на вопрос, о каких конкретно «уникальных данных» идет речь, рассказчики этого сюжета ничего внятного не отвечают.
Итак, какие же бесценные сведения можно получить, если отбросить и врачебную этику и обычное человеческое сострадание?
27 мая 1942 года чехословацкие патриоты Йозеф Габчик и Ян Кубиш совершили покушение на Рейнхарда Гейдриха – шефа РСХА (силового суперведомства, объединявшего политическую разведку, гестапо, уголовную полицию и ряд других служб) и по совместительству протектора (т. е. наместника) Богемии и Моравии. Покушение вышло не слишком удачным: автомат Габчика заклинило первым же патроном, граната Кубиша упала не туда. Нацистский сановник получил ранения серьезные, но не угрожающие его жизни. Его немедленно госпитализировали, а его непосредственный начальник Гиммлер в тот же день прислал в Прагу своего личного врача и давнего друга – профессора Карла Гебхардта, который и возглавил лечение Гейдриха. Раненого прооперировали, и несколько дней он чувствовал себя неплохо и даже пошел на поправку. Однако 3 июня у него развилось общее заражение крови, Гейдрих впал в кому и на следующий день умер.
Как уже говорилось, антибиотиков, которые могли бы предотвратить такое развитие событий, в Рейхе не было. Зато был стрептоцид, антибактериальное действие которого было открыто немецким врачом Герхардом Домагком в 1932 году (заметим: опять-таки до прихода нацистов к власти). В те времена стрептоцид подавлял размножение бактерий не хуже пенициллина и за несколько лет стал настолько известен, что в 1939 году Домагку была присуждена Нобелевская премия по медицине (за которой, впрочем, нацисты его не выпустили – в 1936 году Гитлер запретил гражданам Германии любые контакты с Нобелевским комитетом). Кое-кто из бригады врачей, лечивших Гейдриха, предлагал использовать стрептоцид, но профессор Гебхардт отказался назначать этот препарат.
После смерти Гейдриха этот факт получил огласку, и над Гебхардтом стали сгущаться тучи. Он кинулся за защитой к своему самому главному пациенту – Гиммлеру. Рейхсфюрер СС предложил ему доказать свою правоту экспериментом, гарантируя всю необходимую помощь в его проведении.
Гебхардт так и сделал, использовав в качестве подопытных 86 заключенных (почему-то женщин). Эксперименты проводились в концлагере Равенсбрюк, начиная с августа 1942 года. Подопытным наносили глубокие раны, в которые затем вводили культуры болезнетворных бактерий – стафилококков, возбудителей газовой гангрены и столбняка. Части жертв вводили также опилки, частицы металла и стекла, втирали землю и грязь – для большего сходства с реальными ранениями. Когда раны воспалялись, одних узниц лечили с применением стрептоцида, других – без такового. И в мае следующего 1943 года Гебхардт с удовлетворением докладывал на конференции для военных врачей-консультантов: для лечения инфицированных ран стрептоцид совершенно бесполезен.
Трудно сказать, верил ли сам почтенный профессор в свое «экспериментальное доказательство». Во всяком случае, еще через год, когда ему пришлось лечить другого высокопоставленного пациента – министра вооружений Альберта Шпеера, – он в числе прочего назначал ему и стрептоцид (хотя поставленный самим Гебхардтом диагноз – «мышечный ревматизм» – вроде бы не требовал применения антибактериальных препаратов). Но эта история прозрачно намекает, почему результаты нацистских медицинских экспериментов часто оказывались воистину уникальными: в них можно было «доказать» что угодно по желанию экспериментаторов.
Конечно, это всего лишь единичный случай – хотя в качестве пациента в нем был один из высших руководителей Рейха, лечить которого по идее должны были лучшие врачи страны, причем самыми эффективными средствами. Что ж, обратимся к другим исследованиям.
Когда речь заходит о нацистских медицинских исследованиях, первым делом обычно всплывает имя Йозефа Менгеле, в 1943—1945 годах работавшего на главной «фабрике смерти» – лагерном комплексе Аушвиц-Биркенау (более известном русскому читателю как Освенцим). Интересы доктора Менгеле были чрезвычайно разнообразны: трансплантация органов, операции по смене пола, попытки изменения цвета глаз (воздействием химических веществ), исследования карликовости, гигантизма и врожденных пороков развития, гинекология и методы стерилизации, инфекционные болезни и вызываемые ими изменения внутренних органов... Разумеется, все это «изучалось» без всякого согласия подопытных, часто без обезболивания, и в подавляющем большинстве случаев кончалось смертью. Но мы сейчас не о жестокости этих вивисекций, а об их собственно научных результатах.
В этом плане опыты Менгеле поражают не только разбросанностью, но и какой-то бесцельностью. Допустим, при большом желании можно считать, что заражать одного близнеца смертельной болезнью, предоставлять ей развиваться, а после смерти зараженного умерщвлять и второго близнеца, чтобы потом при вскрытии обоих выявить изменения, вызванные болезнью – это исследование «чистой», не искаженной лечением клинической картины болезни (с идеальным контролем). Но какие научные цели могло преследовать, например, превращение обычных близнецов в «сиамских» путем сшивания их вместе и соединения их кровеносных систем?
«Эксперимент» закончился ничем: несчастные дети вскоре умерли от заражения крови, ничего не прибавив к знаниям по физиологии. Впрочем, то же самое можно сказать и о «регулярных» опытах Менгеле, проводившихся им на многих заключенных и в течение долгого времени. Ссылок на какие-либо данные, полученные Менгеле, нет ни в медицинских учебниках, ни в практических руководствах – в том числе и изданных в самом Рейхе. И даже в чрезвычайно лестной характеристике Менгеле, составленной врачебной службой Аушвица, говорится о его личных качествах, о заслугах в пресечении вспышек инфекционных болезней – но не о его научной работе. Похоже, что массовые вивисекции были для Менгеле самоцелью, деятельностью, которая приносит удовлетворение сама по себе. Когда какой-нибудь менеджер или торговец в свободное от работы время возится в собственном садике или вырезает фигурки из дерева, он же не думает, что плоды этого хобби нужно как-то анализировать и публиковать. Вот таким же хобби были для доктора Менгеле кройка и шитье живых людей.
Несколько более практически ориентированными были медицинские исследования, проводимые под эгидой Немецкого общества по изучению древней германской истории и наследия предков, обычно именуемого просто «Наследие предков» – «Аненербе». Эта организация, созданная в 1935 году под эгидой СС, занималась не только историческими и археологическими исследованиями, но и широчайшим кругом вопросов – от астрономии до фольклористики и от зоогеографии до искусствоведения. Не будем сейчас рассматривать научный уровень этих исследований (достаточно сказать, что от некоторых отделов «Аненербе» не осталось вообще никаких документированных результатов их деятельности – хотя их сотрудники исправно ходили на работу и получали зарплату). Добавим лишь, что наиболее интенсивные исследования «Аненербе» были посвящены вопросам расы и разного рода оккультным теориям и практикам.
Однако со временем кураторы из СС все настоятельнее подталкивали «Аненербе» к темам, которые имели бы практический выход. И если в 1937—1939 годах это были исследования и проекты для нужд будущих немецких поселений на Востоке, то с началом войны все большее значение в «Аненербе» стали приобретать медицинские исследования.
Одним из направлений этих работ руководил доктор Зигмунд Рашер. Использовать заключенных в качестве подопытных он начал еще до войны, в апреле 1939 года, испытывая на них свое лекарство от рака. С февраля 1942 года он вел масштабные исследования (по большей части в Дахау, где было его основное рабочее место, а также иногда в Освенциме), изучая воздействие на человеческий организм пониженного и повышенного атмосферного давления, резких перепадов давления, а также переохлаждения. Эти работы считались очень важными для воюющей страны: с пониженным давлением сталкивались летчики при полетах на большой высоте, с повышенным – подводники, а с проблемами переохлаждения и массовых обморожений зимой 1941/42 годов столкнулись все немецкие войска на Восточном фронте. Доктор Рашер регулярно представлял руководству отчеты о своих исследованиях – как и его коллеги, использовавшие заключенных в своих поисках защитных средств от отравляющих газов.
Возможно, немецкая военная медицина и почерпнула что-то полезное для себя из этих отчетов, но никаких особенных открытий в них не содержалось. Это видно хотя бы из сравнения результатов исследований физиологических аспектов подводной деятельности в Третьем рейхе с аналогичными исследованиями в Великобритании, где инициатором и научным руководителем этих работ был Джон Холдейн – один из самых выдающихся биологов ХХ века. Экспериментируя на добровольцах (в том числе на самом себе), Холдейн смог продвинуться куда дальше в разработке мер безопасности и методов спасения людей с глубины. В частности, Британия уже весной 1942 года создала подразделения боевых дайверов (подводных диверсантов), в то время как в Рейхе они не появились даже после сентября 1943 года, когда капитуляция Италии лишила немецкий флот возможности пользоваться помощью итальянских подводных коммандос. При этом, хотя участникам исследований Холдейна пришлось испытать немало весьма неприятных ощущений, ни один из них в ходе этих работ не погиб и не получил увечий.
Для полноты картины следует сказать, что достоверность данных почтенного доктора Рашера вызывает некоторые сомнения – если учесть, чем закончилась карьера этого светила нацистской науки. Одним из его проектов была разработка средства, которое не только лечило бы все формы женского бесплодия, но и позволило бы рожать женщинам, считавшимся уже вышедшими из репродуктивного возраста. И действительно, первое дитя в семье самого Рашера появилось, когда его жене Каролине было 48 лет, и после этого у Рашеров каждый год прибавлялось по ребенку. Но в марте 1944 года фрау Рашер была поймана с поличным при попытке похитить младенца на мюнхенском вокзале. Тут-то и выяснилось, что все ее беременности были инсценированы, а детей, якобы рожденных ею, Рашер просто приносил из концлагеря. Но на четвертой «беременности» случилась осечка: в нужный срок никто из узниц никого не родил, и национал-социалистическая «Сара» попыталась добыть очередное дитя иным путем. (В итоге Рашеры сами оказались в концлагерях, где позже Каролина была повешена за попытку побега, а ее муж – расстрелян в своем «родном» Дахау перед занятием лагеря американскими войсками.) Так что весьма возможно, что и в других своих исследованиях доктор Рашер, мягко говоря, не всегда неуклонно следовал истине.
Как мы видим, если в технических областях немецкие специалисты в годы нацизма смогли эффективно использовать интеллектуальный задел, оставшийся от Веймарской республики или даже от Второго рейха, то о медицинских исследованиях времен нацизма нельзя сказать и этого. Пожертвовав и врачебной этикой и обычной моралью, нацистские медики не получили взамен ничего, что превосходило бы достижения их зарубежных коллег. Никакого «особого знания», не достижимого иными методами, им получить не удалось.
«...и праведность на службе у порока»
Итак, германская наука за годы правления нацистов утратила свои позиции в тех областях, где она до прихода Гитлера к власти уверенно лидировала, и не смогла предложить никаких принципиально новых направлений исследований. При этом в Германии не закрывались университеты, а число исследовательских организаций даже увеличивалось. Хотя некоторые важнейшие научные направления и подвергались политическим нападкам (как это было в теоретической физике), все же занятие ими не рассматривались как преступление и подрывная деятельность и не пресекалось административно (как это несколько позже произошло с генетикой и некоторыми другими дисциплинами в СССР). Подавляющее большинство ученых, работавших в эти годы в Германии, независимо от их отношения к нацистской идеологии и политике, готовы были работать с полной отдачей и принимали навязанные нацистами нормы поведения. Что же мешало германской науке успешно развиваться под сенью свастики?
Практически все, кто обращался к этой теме, указывали на страшный удар, нанесенный немецкой науке нацистскими расовыми и политическими чистками, начавшимися практически сразу после прихода нацистов к власти. Из университетов и исследовательских институтов были уволены многие тысячи ученых по причине их «неарийского» происхождения или политической неблагонадежности. Увольнение означало не только лишение данного места работы, но и фактический запрет на профессию – ученого, уволенного по таким мотивам, уже не могли принять на работу в другую научную организацию, да и вообще в какое-либо государственное учреждение Германии. Фактически ученых вынуждали к эмиграции – и многие (причем прежде всего те, кто уже приобрел имя в мировой науке и мог рассчитывать на работу по специальности за пределами Германии) в самом деле предпочли уехать. Достаточно сказать, что из 32 лауреатов Нобелевской премии по научным номинациям, проживавших в Германии накануне прихода нацистов к власти (больше, чем в любом другом государстве!), к 1940 году страну покинули 29. В отдельных дисциплинах (в частности, в физике и физиологии) под нацистские чистки попало, по некоторым оценкам, до 50% действующих ученых.
Нацистские чистки, а также добровольная эмиграция ученых, не согласных с политикой нацистов, конечно, нанесли огромный урон интеллектуальному потенциалу Германии. Но одной только этой причиной объяснить неуклонную деградацию германской науки в годы нацизма невозможно. Изгнание или добровольный уход значительной части состоявшихся ученых создали множество вакансий, обеспечив тем самым быстрый карьерный рост целому поколению молодых амбициозных исследователей, искренне поддерживавших нацизм либо готовых работать на любой режим, способный обеспечить им необходимые для работы условия. В вермахте сходный (хотя и обусловленный другими причинами) процесс привел на высшие должности целую плеяду талантливых полководцев, явно превосходивших в понимании современной войны своих коллег в странах – противниках Германии. В науке же – по крайней мере в фундаментальной – ничего подобного не происходило: должности, оставленные изгнанниками, не пустовали, открывались новые институты и иные организации, молодые ученые быстро продвигались по ступеням академической иерархии, но сама германская наука при этом не только не опережала науку в других странах, но и все больше теряла достигнутые ранее позиции.
Сравнивая достижения германских инженеров и конструкторов со все более скромными результатами фундаментальных исследований того же времени, нельзя не назвать и другую причину: нацистское руководство все настойчивее ориентировало ученых на немедленный практический результат (причем желательно применимый в военном деле). На это жалуются даже анонимные[1] авторы статьи о немецкой науке в уже знакомом нам сборнике «Выводы побежденных» – при том, что никакие фундаментальные исследования в этой статье вообще не упоминаются: «Науке никогда не приносит пользу такое положение, когда ее интересы решает инстанция, нацелившаяся только на усовершенствование и изготовление того, что наиболее отвечает интересам дня. Такая организация не в состоянии понять, какие возможности скрываются в планах и задачах исследовательских учреждений». Помимо того, что такое отношение к науке вообще губительно для любых принципиально новых идей и подходов, оно означает еще и то, что непропорционально большая часть исследований оказывается засекреченной. В результате у немецких ученых было все меньше возможностей знать о работах не только зарубежных коллег (тенденция ограничения контактов немецкой науки с мировой наметилась еще до войны, во время же войны изоляция немецкой науки стала почти абсолютной), но часто – и друг друга.
Авторы статьи пишут также, что нацистское руководство вообще недолюбливало науку. Они пишут, что с приходом нацистов к власти против «интеллигентов» и «высокомерных академиков» была развернута масштабная пропагандистская кампания, что «сословие ”академиков“ и ”интеллигентов“ стали поносить на всех перекрестках» и «многочисленные партийные ораторы вплоть до самого начала войны не пропускали ни одного случая, чтобы не ругнуть ученых». Правда, потом, после первых военных неудач «руль был повернут в обратную сторону»: Геббельс издал специальную директиву, запрещающую ругать или высмеивать ученых (а также учителей и духовенство), а около 10 тысяч ученых и инженеров было отозвано из действующей армии и возвращено к прежним занятиям. (О том, как относились к ученым до этого, говорит хотя бы то, что в армию призывали даже университетских профессоров, если они подходили по возрасту и здоровью под армейские требования. Причем это происходило даже осенью 1941 года – в те самые дни, когда Гитлер, считая, что война уже выиграна, распорядился начать постепенное сокращение выпуска вооружений и перевод военных производств на выпуск гражданской продукции.) Но эти отчаянные меры уже ничего не могли изменить.
Авторы сборника объясняют эту нелюбовь нацистов к науке политическими соображениями: дескать, нацистским бонзам «было не по себе, что такая большая и нужная им профессиональная категория оставалась нейтральной по отношению к новому государству», и к тому же нужно было перенаправить на кого-то агрессию рядовых участников движения, недовольных тем, что после победы национал-социализма они ничего не получили, а ненавистные «плутократы» (т. е. крупная буржуазия) ничего не потеряли. Думается, однако, что такое объяснение довольно поверхностно – да и странно было бы пытаться завоевать симпатии ученых, ругая и высмеивая их в официальной риторике. Дело в том, что сам дух науки как таковой – с ее ценностями рациональности и объективности, с ее принципиальным интернационализмом – был имманентно враждебен нацистскому мироощущению. Деятельность, направленная на выявление и формулирование объективных закономерностей и соотношений, не подвластных ничьей воле, вообще обычно раздражает диктаторов и тиранов (даже если в их представлениях понятие «воли» не занимает такого места, как в идеологии нацизма). А в данном случае до неограниченной власти дорвались недоучки и неудачники, с готовностью принимавшие за «настоящую науку» (которую, конечно, скрывает и замалчивает еврейская академическая мафия) практически любое шарлатанство, если оно подтверждало их собственные взгляды или обещало технические или экономические чудеса. Лидеры нацистов всерьез верили в «учение о мировом льде», в возможность превращения металлов в золото[2], в переселение душ (Гиммлер, как известно, считал себя реинкарнацией Генриха I Птицелова – германского короля Х века), в магическую силу рун, в прозрения мадам Блаватской и тому подобные лженаучные «учения». «Аненербе» создавалось как научное общество, аналогичное (и в то же время альтернативное) Обществу кайзера Вильгельма и другим немецким научным «ферайнам», и к работе в нем привлекали серьезных ученых. Но при этом в нем не просто допускалось, а настоятельно рекомендовалось использовать в исследованиях и вненаучные «знания». Исследователи-медики должны были включать в свои разработки средства «народной медицины», даже если их эффективность не подтверждалась объективными исследованиями; метеорологи – использовать при составлении долгосрочных прогнозов наряду с научными данными народные приметы и т. п. То есть те, кто формировал политику Рейха в области науки, не просто не видели разницы между наукой и распространенными поверьями, но и пытались эту разницу уничтожить.
В созданной нацистами системе управления наукой не только направление исследований, но и назначение или увольнение ведущих исследователей определялось на основе идеологической лояльности (а нередко – личных связей того или иного претендента и его способности к интригам и демагогии). В результате успеха добивались либо откровенные шарлатаны, либо те исследователи, которые обещали чудеса в решете (и при «выполнении» их не брезговали прямыми фальсификациями – как уже знакомый нам доктор Рашер) и готовы были «научно обосновать» любые партийные установки. Широкое распространение получили и доносы на коллег, по которым могли уволить даже лучшего в стране специалиста, если при проверке его генеалогии у него, отпрыска старинного рыцарского рода, вдруг обнаруживалась неарийская бабушка. В такой интеллектуально-духовной атмосфере даже у безусловно одаренных (при этом лояльных режиму и избежавших мобилизации в армию) ученых почему-то упорно не хотели рождаться по-настоящему новые и глубокие идеи. А если они и рождались, то не получали адекватной оценки и необходимой поддержки, несмотря на все старания их авторов – как мы это видели в истории с Конрадом Цузе и его Z3.
«История свидетельствует <…> что “аполитичная” современная наука и ученые будут служить любому политическому и идеологическому господину», – пишет известный специалист по истории германской науки ХХ века Марк Уолкер. Думаю, что это утверждение не совсем верно. Ученые и в самом деле будут служить – не все, конечно, но готовых к такому услужению найдется достаточно, чтобы заполнить должности на кафедрах и в лабораториях. А вот наука при всей своей аполитичности совместима далеко не с любым режимом. В условиях идеологической и политической неволи она чахнет, увядает и постепенно превращается в имитацию самой себя – какие бы старания ни прилагали отдельные, порой даже выдающиеся ученые.
[1] Статья подписана «Профессор П. Тиссен», но человек с таким именем – крупный немецкий химик Петер Тиссен – не мог быть автором этого текста, так как во время подготовки сборника находился в СССР (о чем прямо говорится в самой статье), где работал в советском атомном проекте. В предисловии к сборнику, содержащем краткие характеристики авторов и их статей, об этой статье говорится лишь, что в ее подготовке «использованы материалы бесед с многочисленными учеными и экспертами в различных областях науки и техники».
[2] На рубеже 1920—1930-х годов руководство НСДАП официально поддержало проект баварского жестянщика Франца Таузенда, объявившего о создании технологии превращения дешевых металлов в золото. Позднее Таузенд был уличен в мошенничестве и в 1931 году приговорен к нескольким годам тюрьмы.
